Во Фрис-Чеде, как и в большинстве поселений карибских пиратов, говорили на причудливой смеси испанского, английского, португальского, голландского и французского языков. Все вместе это составляло пестрый диалект, куда, наряду с матросским жаргоном, легко вплетались еще и индейские, немецкие, норвежские, шведские и ирландские слова. Гоур же, единственный из фрис-чедцев, отлично изъяснялся на нескольких европейских языках. Видно было, что когда-то, может, еще в юности, он изучал их не впопыхах, а основательно, всерьез.

Да и сам он был человеком основательным во всем. Перед едой одинаковым, видно, раз и навсегда заученным жестом совал за ворот рубашки уголок трофейной салфетки, что пиратов, не приученных к таким манерам, и удивляло, и забавляло. Каждое утро он брился до синевы. Любил поухаживать за своими желтоватыми ногтями, подравнивая их особой пилочкой, которую носил при себе. Раз в неделю, в воскресенье, под вечер, приходил в таверну, молча выпивал две-три кружки крепкого пива и, не сказав ни слова, прихрамывая, степенной походкой возвращался в свой дом.

Раз в год, в конце лета, всегда в один и тот же день, Гоур напивался до беспамятства трофейным английским джином, который для этого случая специально берегли — знали, что Гоур потребует джина. Пьянея, он мутнеющими глазами обводил сидящих в таверне пиратов и бормотал;

— Не понимаю… Нет, не понимаю… Она же никого не трогала… никого… Она же была такой кроткой… как цветок… не правда ли?

Понимали его с трудом, потому что произносил он это, путая языки, то по-французски, то по-итальянски.

— Я же, — бормотал старик, — я же… у меня могло же все быть по-другому… она была как цветок… сволочи… она же никого не трогала…

Пираты уже давно перестали спрашивать у него — о ком это он, знали, что все равно не ответит.

Вконец опьянев, он засыпал за столом, положив голову на свои узкие ладони. Его брали под руки, вели домой и укладывали в постель…