Таитянин мог часами лежать на циновке, которую всегда носил с собой, изредка меняя положение тела, наблюдать море, щёлкать орехи и слушать пение птиц. Легко удовлетворяя все свои потребности, не обременённые тяжким трудом, таитяне вели упоительную жизнь, вечная сиеста продолжалась до глубокой старости. Больных и немощных англичане почти не встречали. Жизнь, представляющая собой сплошное наслаждение, сделала островитян жизнерадостными, привила им склонность к милой шутливости, легкомыслию и беззаботности. Когда кто-нибудь умирал, они печалились не более часа.

Дети на Таити пользовались особенной любовью. На райском острове, где сама жизнь – сказка, счастливее детей не могло быть. Осиротевшего ребёнка, даже если у него не было родственников, всё равно забирала какая-нибудь семья. Для матросов «Баунти», где каждый третий вырос сиротой, оставшись один на один с жестокой судьбой, подобная жизнь не могла присниться в самом волшебном сне. Черноглазые живые ребятишки бегали по поручениям старших, убирали листья возле домов, извлекали мякоть из кокосовых орехов для обеда. Девочки помогали готовить, а мальчики с необыкновенной ловкостью взбирались на деревья и сбивали плоды. Полинезийцев отличало мягкое, чуткое, всепрощающее отношение к младшему поколению. Англичане ни разу не увидели плачущего ребёнка, зато попадались светловолосые дети, потомки моряков предыдущих экспедиций

Сады на Таити превосходили сады Эдема: жители острова могли вволю есть свой росший на деревьях хлеб, предаваться любви и развлечениям и, в отличие от Адама и Евы, не чувствовать за собой никакой вины.

Хлебное дерево напоминало клён или вяз – развесистая крона с глубоко вырезанными листьями. Приготовленные на костре плоды, достигающие двадцати килограммов, имели вкус булки с примесью картофеля. Девять месяцев в году деревья приносили свежие плоды, остальные три месяца в пищу шло кислое тесто из них, которое хранили в своеобразных холодильниках – земляных ямах, выстланных листьями.