— Уж ты такой, молчун! — выкрикнула Нина, игнорируя льстивое замечание Николая насчет супа, и отвернулась. — Колька, я больше не могу. Все эти ожидания, волнения. Все мечтаем, планируем... лес, озеро... Вот билеты на концерт достала.

— Хорошо! Попрошу, чтобы отход отсрочили на неделю. — Русов резко отодвинул тарелку. — Сходим в лес. И на концерт!

— Тебе уже и суп мой не нравится?! — воскликнула Нина. — Ненавижу!

Она выскочила из кухни и так грохнула дверью, что показалось — дом сейчас рухнет и превратится в груду кирпичей и древесного мусора. Ну, дела...

— Коля, гукни по радио, пускай публика очищает танкер, — оказал капитан Михаил Петрович Горин. — Зеленые фуражки топают, закрываем границу.

— Сам вижу, что идут, — сердито отозвался Русов, потому что не любил подсказок, и, выйдя на крыло мостика, окинул взглядом заснеженный пирс. Было морозно, мела метель. Ну Нинка, ах какая ты дрянь! Они так и не помирились. Неужели не придет проводить? Зябко поежившись, Русов вернулся в рубку, включил судовое радио и проговорил в микрофон: — Всем провожающим немедленно покинуть борт судна. Членам экипажа собраться в салоне!

И снова вышел из рубки. Раскачивался, постукивал о борт корпуса танкера парадный трап. Провожающие — матери, жены, дети — покидали танкер и выкрикивали какие-то последние, очень важные слова и советы. А навстречу им поднимался наряд пограничников — офицер и трое солдат. Прибыл и прошел в рубку лоцман. «Нинка, разве так можно?..» Вместе с капитаном Русов отправился в салон, где офицер-пограничник ставил в паспортах отметку «выезд из СССР» и дату. Собрал паспорта, протянул Русову: вот и все. Счастливого плавания! Громко топоча сапогами, пограничники направились к выходу из салона, а Русов проводил их. Трап качнулся и опустел. Русов стоял на нижней его площадке и вглядывался в снегопад: ах Нинка, ну Нинка!