Известие ошеломило меня. Человек, спасший нас от верной смерти в Мадрасе, находился в такой близости от моего дома, что с ним можно было встретиться и поговорить! Нет, это нужно постараться представить - «иметь возможность встретиться с мастером Альбой!» Он шёл по нашему пути - в Адор, затем ко дворцу Аббасидов в Багдаде. Преодолевал немыслимые препятствия, встающие на пути. И вот - он погиб. И мой бедный Бэнсон во всём этом участвовал!

Я слушал долгий рассказ строгого, повзрослевшего друга - сначала в дороге, затем - в своём замке, и меня переполнял странный сплав ужаса и восторга.

Бэнсон уехал через два дня, потребовав от меня немыслимой, страшной услуги: моего слова, что я не сообщу Алис о том, что он жив.

Ранним осенним утром, - ещё не совсем, впрочем, стылым, - вблизи Лондона, в своей большой, в четыре этажа, вилле из серого камня, похожей скорее на крепость или тюрьму, на необъятной, обтянутой малиновым шёлком постели, откинув в сторону руку и задев малиновый же полог, который прозвенел нашитыми на него бубенчиками, слегка вздрогнув, очнулся от сна человек.

Он знал за собой это свойство - беспокойно метаться во сне при наступлении утра, и придуманные им колокольчики исправно будили его - для кофе, листа свежих биржевых ведомостей и моциона. Была ещё одна польза от этого серебряного динь-дилинь: оно не давало хозяину виллы продолжать метания, неуклонно сползая в состояние полунебытия, где он с предельным ужасом и отчаянием, на «ватных», непослушных ногах убегал от проворных чудовищ - сосредоточенных, глазастых и кровожадных. Они настигали его - и тогда тело его гнулось в дугу, вздрагивая в длинной, рвущей плоть судороге, а сердце лопалось, как яблоко, попавшее под колёса телеги. Это мучение каждый раз было платой за пробуждение и спасение от чудовищ, - но платой, с которой хозяин виллы не был согласен. Отсюда - и колокольчики. Но спасали они лишь в том случае, если придумавший их не набирался накануне дорогого неразбавленного виски.