— А насчет хлева, друг, не сумлевайся. Наша мужицкая коровушка — не барская. Она выносливая. Да и с кормами тож: соломки не хватит — с хаты возьмешь, с крыши. Корове-то, матушке, все полезно, что в рот полезло. Все так делают…
На прощание бобыль пожелал Ермолаичу хорошего расставания с Савкиным хозяином: зная по себе нравы кулачья, он ожидал от Горяинова какого-нибудь подвоха. И опасение его оправдалось.
Расчет — и домой!
Когда Ермолаич вошел в избу, Савкины хозяева были там в полном сборе: готовились завтракать.
Отец поклонился с порога, остановился, объяснил, зачем пришел.
Хозяева с ответом не торопились. Нарочито занимались своими делами, разговаривали меж собой, проходили мимо, чтобы подчеркнуть свое пренебрежение. Даже не глядели в сторону пришедшего.
А отец все стоял и ждал, переминаясь с ноги на ногу, смущенно теребя в руках снятую шапку. Савка стоял рядом и чувствовал, что в нем с каждой минутой растет какая-то чужая необычная сила. Давит за горло, мутит в голове. Ему и до того казалось, что лету нет конца, что не вырваться ему никогда из неволи… А сейчас эти последние минуты унижения оказались уже невыносимыми.
— А про хлеб бабка зря врала: мало давали!
И звонкий срывающийся детский голос крикнул дерзко и громко на всю избу:
— А про хлеб бабка зря врала: мало давали!
И была в нем такая недетская ненависть, такой протест, что все на миг смолкли и оглянулись на Савку.
А он стоял, весь дрожа, рядом с отцом у порога, высоко задрав свою взлохмаченную головенку и глядя на хозяина злыми, горящими глазами.
«Ну и волчонок», — оторопело подумал тот, но сейчас же одумался и злорадно крикнул: