А бабкин день уже начался.
Тихо, как мышь, возится она у печки. Проснутся ребята, а на чисто выскобленном столе уж будет дымиться картошка горячим ароматным паром. Позже всех учует сладкий пар Савкин нос, а учуяв, примется будить хозяина: «Вставай, лежебока, картошка на столе!» Вскочит Савка и помчится сломя голову к ушату умываться: на немытый лоб крест нельзя класть, а без креста бабка картошки не даст.
За столом бабка, по привычке, проведет рукой по Савкиной голове — вихры пригладит (а вихров-то и нет — состригла вчера!) и улыбнется своей милой родной улыбкой.
А может, и ложкой по лбу стукнет, если заслужит того: всяко бывает!
Савкин праздник
Быстро тает осенний ледок на земле, пока та еще теплая. Выглянет из-за туч скупое солнышко, пошарит по земле несмелыми-косыми лучами — и нет льда: растаял! Потому и растаял, что в самой земле еще летнее тепло держится.
Еще быстрее тает ледок в детском сердце: ведь оно теплое-теплое! Много холода нужно, чтобы его остудить; много лет неудач и разочарований… А у иных оно так и остается теплым на всю жизнь до самой смерти, несмотря ни на что. Такое и у Савки было.
Переспал Савка ночь на теплой отцовской печи, для него топленной! Погрелся бабкиной щедрой заботой и лаской скупой — и оттаяло детское сердчишко. Вот уж мчится он вперегонки с братьями к ушату — умываться. Трет загорелую облупившуюся рожицу и одним глазом на стол косит: много там наставлено, да и не картошкой пахнет!
Пронырливая Апроська встает раньше всех и всегда все знает. Сейчас она умывается вторично, за компанию, а сама шепчет ребятам, тараща глаза и захлебываясь от восторга:
— Пироги там: ш горохом и ш капуштой! И куренок! Праздничный вихрь подхватывает Савку.
— Бабушка, а праздник-то нынче какой?
— Большой, внучек! Большой, — серьезно отвечает бабка. — Работник в семье прибавился.