— Из свеклы!

Хитрющая и вездесущая Апроська сплоховала на этот раз: дрыхла, когда бабушка ночью пироги стряпала, а Пашка — нет!

И все видел! Вот!

Завтрак окончен. Первым, как всегда, встает. отец.

— Ну, мать, и накормила же ты нас нынче… После такой еды и не разогнешься, не то чтобы работать. Царям-то хорошо: поел, да и в постельку! А вот как молотить пойдешь с таким брюхом?

— Протрясешь, — смеется бабка. — Небось на ходу-то сразу все на место уложится!

И точно: за столом Савке казалось, что он наелся по самое горло, даже дышать было трудно. А слез с лавки, стал стоймя — полегчало. Побежал для пробы — совсем хорошо. И тогда, крикнув остальным ребятам: «Айда к телушке!» — Савка бросился вон из избы, накрещивая себя на бегу мелкими крестиками (таких больше получалось) и, стараясь, чтобы бабушка их видела. Но сегодня та, против обыкновения, рассеянна и не замечает Савкиных хитростей.

Кресты эти, просительные до еды и благодарственные — после, были одной из неприятностей Савкиной жизни.

Савка никак не мог уяснить себе их необходимости, так как не видел никакой связи между богом и едой: рожь сеял отец, а не бог, и не на. небе, а в поле. Картошку сажала бабка с ребятами на огороде. Убирали опять сами. При чем тут бог?

А когда среди зимы кончается свой хлеб, отец и другие бедняки тащатся с санками не к богу за хлебом, а к кулакам. А те дадут мешок, а в новину отдавай два. Или работай «за одолжение» чуть ли не все лето.

А после одного случая в Савкиной жизни бог и вовсе вышел у него из доверия: навсегда.

Так было дело…

Ушел отец зимой хлеб добывать. Как всегда. В доме хлеба — ни куска. Одна картошка. Тут бабка взяла да и заболела. Лежит пластом, ребят не узнает, по ночам лопочет невесть что. Печка нетоплена, есть нечего, ребята плачут с тоски и с голоду.