Но хуже этого холода будет ему холод хозяйских глаз, которые отныне неотступно будут следить за работой его рук, ног и рта. Им, этим глазам, каждый кусок хлеба, съеденный батраком, будет казаться в десять раз больше, а работа в десять раз меньше. Они, глаза, с первого же взгляда расценят его, батрака, как рабочую скотину и, как из скотины, будут выжимать из него всю возможную выгоду. Будет и разница: скотские силы берегут, скотина своя, денег стоит, а батрацкую силу надорвать можно: одного прогнал, другого взял — и все.

Эти мысли сейчас бродили в голове Савкиного отца и выжимали редкие слезинки из его глаз. Впрочем, возможно, их выжимал и хмель: угостили отца при сговоре.

Но Савка забыл обо всем. Скакал, плясал, кричал и всей грудью пил сладкий полевой воздух, пьянея от него после зимнего спертого избяного духа.

К вечеру показалась и деревня. Савка сразу присмирел. Деревня была богаче Савкиной. Широкая, длинная улица смотрела затаенно и враждебно в наступившей темноте. Со всех сторон на Савку глядели наглухо закрытые крепкие ворота «круглых дворов».

Хаты в Савкином краю строятся лицом во двор, а к улице — задней стороной, без окон. Так что улица — слепая, без единого огонька. Но, даже не видя хат, Савка по дворам чуял, что они богатые, не чета их замшелым, кособоким хатенкам.

Калитки уже были закрыты на ночь, и за каждой из них злобно и надрывисто хрипели, заливались собачьи голоса: чужого учуяли. И Савка живо представил себе, как на заре, когда ворота откроют, все собаки высыпят на улицу и накинутся на него. Зачесались Савкины старые собачьи укусы, посыпались мурашки на спину, но он пренебрежительно шмыгнул носом и подтянул кверху сползшую веревку на штанах: «Ладно, обойдется!»