На этот раз буксиры вывели в море старый лихтер, груженный ящиками, мешками, бочками и коробками - всем необходимым для годичного автономного похода.

Выждав, когда на лихтере никого не осталось, «Архелон» подошел к борту. Без малого сутки перетаскивали подводники провизию, медикаменты, запчасти, загромождая отсеки и трюмы. Субмарина ушла, и лихтер взорвали.

Океан принял в свои недра заразные обломки точно так же, как принимал он бетонные капсулы с отравляющими газами и радиоактивными отходами.

После гибели Катарины Бахтияр почти перестал выходить из каюты. В знак траура он отпустил щетину. Редкие жесткие волоски торчали из кожи серебряными занозами. Несколько раз он ходил к Коколайнену, выменивая спирт на шоколад и сгущенные сливки. Однажды он постучал в каюту Бар-Маттая.

– Святой отец, прочтите по душе убиенной какой-нибудь псалом… - глухо попросил стюард. - Она была католичкой. Ей было бы приятно знать, что я попросил вас об этом.

Бар-Маттай покачал головой:

– Я не святой отец…

– Все равно… Вроде как духовное лицо. Очень прошу вас.

Бар-Маттай задумался.

– Хорошо, я выполню твою просьбу.

– А нельзя ли нас обвенчать? Заочно?

– Нет. Я должен был услышать сначала ее согласие.

– Она согласна! Я знаю. Она ведь занималась своим ремеслом не от хорошей жизни. А у меня кое-что отложено. Мы бы неплохо зажили.

– Этого нельзя сделать еще и потому, - покачал головой Бар-Маттай, что вы мусульманин, а она католичка.

– У меня нет веры, святой отец. Мне все равно, Магомет или Христос. Я верю только в него, - и стюард выхватил из потайных ножен кривой индонезийский крис с волнистым лезвием. - А что до ее согласия, то вы его услышите.