Старик пошел по тропинке к причалу, возле которого покачивался на воде карбас с мотором «болиндер», таким же, вероятно, древним, как и сам хозяин. Старик не успел ещё скрыться за поворотом, как на крыльце появилась жена, закутанная в большой серый платок.

— Ты чего, Марья? — оглянувшись, спросил он.

— Слышь, Захарий, опосля сходил-то бы, цайку попей сперва, ну? — быстро и певуче проговорила она, по-вологодски цокая.

— А вот возвернусь, попью.

— Сколько ждать-то?

— Часа два, от силы три.

— И куда же несет-то тебя на ноць глядя? До завтра-то никак отложить не можешь?

— Сказано — не могу. Сети поглядеть надо. А ночь, так она нонче по полному кругу ночь. Жди не жди, всё одно солнца не будет.

— Ляксандру на мотор покликал бы, пошто один-то идешь?

— А чего её булгачить, пускай отдохнет баба, наломалась вчера. Сам управлюсь. А уж ежели рыба пришла, тогда возвернусь и всех поднимем.

— Ты не заходи далеко-то. Крайние ставки посмотри.

— А нет, — махнул он рукой. — Быстро дело слажу.

Кутаясь в платок, старуха следила за ним взглядом. Он шагал валкой походкой, ноги ставил твердо, будто прижимал их к земле. Держался прямо. Смотреть сзади — совсем молодой, не согнули его стужа и море.

Захарий скрылся за поворотом. Спустя некоторое время Марья Никитична услышала, как сухо и неохотно зачихал мотор. Завелся он не сразу, глох несколько раз, а потом заработал гулко, выхлопы его раздавались, как пушечные выстрелы: бух, бух, бух. Эхо подхватывало и разносило среди сопок звук, многократно повторяя его. Потом звук начал постепенно затихать — карбас все дальше уходил в море. И вот работу мотора почти совсем не стало слышно, только эхо, слабея, долго ещё повторялось среди скалистых утесов. «Свернул за мыс», — поняла Марья Никитична.