Девушка кладет ему руки на плечи, пристально смотрит на него большими голубыми глазами.

– А, приворожила, проказница… любушка, милая.

Крепко целует Ваня невесту. Без меры счастлив он. Часто колотится полное радостью сердце.

– Вернусь, Натальюшка, с первым судном вернусь, – шепчет Иван, – и свадьбу тотчас…

На одной из лодок зашевелился полог; кряхтя и сопя, кто-то вылезал на лед. Оправив малицу, подтянув бахилы, человек сделал несколько шагов; звонко запел под ногами морозный снег. Иван вздрогнул, обернулся.

– Ты, Степан? – спросил он, приподняв упавший на глаза куколь.

– Я, Ваня, – сиплым от сна голосом отозвался Шарапов. Зевая и зябко поеживаясь, он подошел к потухшему костру.

– Эхма, – поскребывая пятерней бороду, сказал он, – быть великому снегу. Глянь-ка на небо, все тучами закрыло, звездочки единой не видать. Не к добру… ежели дали не видны, с юрками куда уйдешь.

– А что, Степан, – спросил Химков, думая все еще о своем, – как по-твоему, сколь рублев на пай придется? Кажись, зверя неплохо взяли?

– Да уж куда больше… Ну-к что ж. На свадьбу хватит, – догадался Степан.

– По сотенной, верно, набежит… Не томись, Ванюха, отец три пая в карман положит: за себя, за лодку да за юровщика. Теперь твоя доля да братова. А ежели надо, и я свой пай отдам… Эге, брат, с такой деньгой пир на всю вселенную закатишь. Однако, – задумчиво продолжал Степан, – рано шкуру делить, покеда медведь живой… Вот что, брат, со светом нам уходить надо. А ежели повалит снег – дале своего носа не увидишь… Эх, – махнул он рукой, – муторно у меня на душе, Ванюха, глаза на свет божий не глядят…

– Авось с юрками к берегу выйдем, что бога гневишь.

Шарапов не ответил. Посмотрев еще раз на небо, он молча полез в лодку.

Под утро ветер стих, пошел снег, и когда пришло время будить ромшу, снег повалил большими хлопьями, закрыв все вокруг непроглядной стеной. Мужики, протирая спросонья глаза, смотрели, как мягко ложится снег, высыпаясь словно из продранного куля.