– Милай, – в который раз спрашивала Лопатина, – так ты говоришь, видел Химкова Ванюшку-то?

– Видел, как не видеть, Аграфена Петровна, соседи ведь.

– Не наказывал он чего Наталье-то?

– Не наказывал, Аграфена Петровна.

– Вот беда-то, а делает он ныне что? – не отставала надоедливая старуха.

– На детной промысел собирался, зверя бить.

– А отец?

– И отец на промысел. – Кормщик недовольно поджал губы, явно не желая дальше вести разговор.

Ничего не добившись, Лопатина решила пригласить Юшкова к себе домой и выспросить все как следует. По совести говоря, она надеялась, что жених пришлет немного денег, как обещал. Но об этом разговаривать в гостях она не решалась.

– Афанасий Иванович, не побрезгуй, зайди назавтрие вечерком к старухе, попотчую чем бог пошлет, поговорим, – ласковым голосом просила старуха. – Помнишь, муж вживе был, так ты сиднем в доме сидел, не выгонишь, бывало.

– Зайду, зайду, матушка, – отмахивался Юшков. – Да ты кушай, смотри, как хозяева угощают.

«Поклонюсь завтра Окладникову, – думала Аграфена Петровна, авось не откажет, отпустит в долг харчей. Да и Афонька Юшков с понятием, от вдовы разносолов не потребует».

На столе появились ягодные кисели с белыми шаньгами, сладкая каша, пироги с черникой и моченой морошкой, изюм, пряники, и кедровые орешки. В кружках пенился хлебный квас и крепкое хмельное пиво.

Раскрасневшаяся Аннушка с поклоном потчевала гостей.

В просторной горнице сделалось шумно и весело. За весельем незаметно надвинулись ранние зимние сумерки. Внесли сальные свечи, стало еще уютнее. Хмель давно играл в головах гостей. Амос Кондратьевич шепнул хозяйке:

– Убирай хлеб, Варвара, занавесь иконы – пусть веселятся. Видишь, у молодых глаза разгорелись, спеть да сплясать охота… А мы, старики, мешать не будем… Милости прошу, – поклонился он приятелям, степенным бородачам-мореходам, – милости прошу в горницу ко мне.

Кормщики поднялись со своих мест и, поблагодарив хозяйку, перешли в мужскую половину.