– Ребяты, – не своим голосом вскричал он, – ребяты, берег!

Несколько мужиков из последних сил, на четвереньках поползли к торосу. Химков лежал без сознания. Подползший к нему Степан долго оттирал товарища снегом.

– Лодку бы, – прохрипел Семен Городков, – мигом бы к матерой пристали. А теперь что?

Худой, страшный, он силился подняться на ноги. Мысль о судьбе шестерых малышей, оставшихся дома придавала ему силы, и Семен встал, держась за глыбу льда.

– А ежели восточный ветер падет, – раздался вдруг робкий голос, – тогда…

– Ежели да ежели, – рассердился Степан, – каркаешь, словно ворон. Разгадай, Панфил, лучше загадку… Скажи, когда дурак умен бывает?

Мужики молчали.

– Не разгадать тебе, милай, – обождав немного сказал Степан. – Тогда умен бывает, когда молчит, ась? – Степан вдруг замолк и, прикрыв ладонью глаза, стал выглядывать льды.

– Ну-к что ж, мужики, – обернулся он, – конец мученьям. Лодки, люди на лодках. – Он сказал эти слова тихо, чуть не шепотом. – Пoтом всего прошибло, – шептал он, счастливо улыбаясь. – Не думал живым быть, и во снах того не снилось, – словно в забытьи повторял он.

Все произошло так неожиданно, так невероятно. Появилась надежда – воспрянул дух. Начались толки, разговоры.

– Наволок-то знамый, – показал Степан на темнеющий мысок. – Помнишь, Алексей, тоже смерть рядом была? Зарок еще дали часовню сладить, коли живы будем.

Приподнявшись на локти, взглянув на берег, Химков кивнул головой.

– Ну и как, воздвигли часовню-то? – спросил кто-то.

– Как же от слова отступиться – богу ведь дадено! Часовня и по сей день стоит. Вон она, вон чернеет.

Зверобои связали поясами багры и, надев на конец чью-то малицу, стали ею помахивать.

Наступил отлив, показались разводья. Люди на лодках стали грести к льдине: они давно видели знак, ждали воду.

Мужиков, и живых и мертвых, случившиеся зверобои перевезли на долгожданную землю. Живых сволокли в баню, а мертвых похоронили.