– Дале одним ехать опасно, – вертя в руках кнут, сказал он, – не без лихих людей лес, за лошадей боюсь… ежели что – головы не сносить от Еремея Панфилыча. Волки опять-таки. Ехать одному не стоит.

– О лошадях печешься? – набросилась на него старуха. – А ежели время волочить будем, прознает Наталья, не захочет в скит ехать – тогда, мил человек, что запоешь? За Наталью Еремей Панфилыч вовсе тебя со свету сживет. Лошадей поминаешь, – презрительно сощурилась Аграфена Петровна, – а главное-то и забыл.

Малыгин долго чесал в затылке, переминался с ноги на ногу, но возразить бойкой старухе не смог.

Утром, поминая Аграфену Петровну черным словом, он надел тулуп, подпоясался, запряг лошадей и, посадив в сани Лопатиных, повез их дальше.

День был солнечный, светлый, ласковый.

– Мамынька, ах, мамынька, смотрите, как красиво! – то и дело вскрикивала Наталья, любуясь лесными великанами, покрытыми искрящимся на солнце снегом.

Но старуху Лопатину трудно было расшевелить. После крепкой наливки она отвечала мычанием да густым храпом.

– Мамынька, – вдруг встрепенулась Наталья, – скоро мы в обрат будем? Ванюшка-то по зимней дороге в город собирался. Пешком, говорил, пойду, а к егорьеву дню буду.

– Не заблудится без тебя Иван, – отрезала старуха, – подождет, не велика пташка. Вспомнишь мое слово – приедет, а денег-то нетути; опять свадьбу отложит. Насидишься в девках, милая, с таким женихом.

У Аграфены Петровны чесался язык с перцем вспомянуть Химкова, да боялась она: не дай бог Наталья догадается – все прахом пойдет.

– Ну и пусть, – горячо ответила девушка, – десять лет милого буду ждать, раз слово дала. Лишь бы он меня не забыл… Скучно без Ванюшки, мамынька, – пожаловалась она, – сердце изболелось.

Старуха сердито посмотрела на дочь.

– Сухая любовь только крушит, милая. Однако жди, дело твое, неволить не стану.