В ответ на слова Корнилова Петр Семенович вздыхал, соболезнующе покачивал головой.

– Жалобу привез. Матушке императрице писана. Может, и выйдет что? – и Корнилов вопросительно посмотрел на своего приятеля.

Савельев осторожно зацепил ложечкой мороженой ягоды в сахаре, медленно положил в рот, запил чаем и только тогда ответил:

– Что ж, попытаться можно, попытка не пытка. Да толк будет ли? Война, брат! Четвертый год воюем, и все конца не видно. Государыне по слабости здоровья для других дел времени вовсе не стало. – Савельев замолчал раздумывая. – Стонут мужики, что ни год, то хуже простому сословию на Руси жить. Невдосыт едят, в других местах и хлеба не видят: кору да мякину жрут. Все кому не лень шкуру с мужика норовят содрать. Помещики людей, аки скот, продают, императрица позволение, слышь, тому дала. Плетьми до смерти секут, в Сибирь самовольно засылают… тьфу! А тут война, новые поборы в казну тянут. А нам, Амос Кондратьевич, кто по старой вере живет, и вовсе конец пришел. Бывает, за крест да за бороду всем животом не откупишься.

– Оттого в народе смущение и соблазн. В наших лесах многие спасаются, – вставил Амос Кондратьевич. – Бунтуют мужики, бывает, и монастыри жгут.

– А во дворце что деется, – шепнул Савельев дружку, – послушать ежели по базарам да ярмаркам – уши вянут, всего наслушаешься… Гудет народ, будто господа сенаторы немцу продались. И сам будто престолонаследник, Петр Федорович, прусских кровей…

Савельев, встретив понимающий взгляд Корнилова, замолчал.

«Значит, правда», – болью отозвалось в сердце Амоса. Теперь он все больше и больше боялся за успех своего дела.

– А касаемо жалобы, – перешел на другое купец, – Ломоносова Михаилу Васильевича проси; захочет ежели, прямо в царские ручки жалобу передаст… Да в Питере ли он – слых был, не то в Псков, не то в Новгород уехал.