Но Фрэнсис (это была ее тайна) не чувствовала больше антипатии к капитану. Приключения, о которых он так спокойно рассказывал, были ужасны с точки зрения ее совести, но картинам насилия и жестокости она противопоставляла его отношение к ней и Джонатану в последние несколько дней и не могла совместить эти две вещи. Он спас их жизни, предоставил им надежное убежище, доброжелательно к ним отнесся — разве это были поступки пирата? Он приводил ее в недоумение, и она продолжала наблюдать за ним из-под ресниц, замечая, что его лицо вовсе не было униженным или злым, — напротив, оно было привлекательным, особенно когда освещалось редкой улыбкой, и искорки юмора прятались в его серых глазах.

Она много думала о его обвинениях в нетерпимости и неблагодарности (она и не могла о них забыть, так как после того разговора все руки у нее были в синяках) и пришла к заключению, что слова его были обоснованными. Капитан не был обязан помогать ей и Джонатану, а тем более Бэсс не обязана была давать им приют, однако оба с готовностью помогли ей, а в ответ она раскритиковала и оскорбила их. Нетерпимость и неблагодарность! Обвинения были заслуженны.

Однако она была горда и не собиралась просить у него прощенья. В конце концов, она — леди Фрэнсис Крайл, а он — морской авантюрист. Но ее отношение к нему неуловимо изменилось. Когда на третий день капитан пришел рассказать историю о капитуляции Панамы и попросил у нее позволения закурить трубку, разрешение было милостиво дано. Обрадованный такой неожиданной любезностью, он раскурил трубку от огня, а Фрэнсис сказала:

— Я боюсь, сэр, что вы нашли любопытство моего брата утомительным.

Это были ее первые слова со времени их последнего разговора. Криспин удивился, но ответил сухо: