- Калак и Поланко, как всегда, спорили, - говорю я Николь, - но на сей раз большой новостью было то, что они делали это на английском языке в переполненном вагоне метро, спорили о ласточках - думаю, ради практики.

- И можно было что-то понять? - спрашивает Николь.

- Ну, они говорили достаточно внятно, чтобы несколько пассажиров слушали их вытаращив глаза. Была там одна дама, of course в розовом платье, она непрерывно озиралась, будто надеялась увидеть стаю ласточек посреди станции "Лестер-сквер", которая, наверно, находится под землей метров на тридцать.

- Но о чем они могли спорить, говоря о ласточках? - спрашивает Николь, очищая кисточку.

- Об их привычках, засовывают ли они головку под крыло, глупы ли они, являются ли млекопитающими, вот в таком роде.

- Когда они спорят, они такие забавные, - говорит Николь.

- Особенно по-испански, так и видно, что они это делают для развлечения. А по-испански они тоже говорят о ласточках? Надо бы спросить у моего соседа, в Аргентине, наверно, полно ласточек, и это прекрасная тема для разговора.

- У моего соседа или у Хуана, - говорю я. - Эта южная страна неплохо среди нас представлена.

Николь ничего не отвечает, опускает глаза и опять принимается чистить кисточку; с каждым разом все хуже, с каждым разом мы все больше приближаемся к той точке, где надо весьма осторожно плясать вокруг этого имени, стараясь его не произносить, прибегая к намекам или перечислениям, никогда не называя прямо. Но когда она сказала "мой сосед", кого же она имела в виду? Зачем надо было мне произносить это имя? Однако, если мы его больше не будем упоминать, как быть с этим черным колодцем, с этим жутким омутом?

До сих пор нас спасали вежливость и привязанность. А теперь не будет ничего, кроме ласточек?

Конечно, споры не ограничиваются только ласточками, как может убедиться всякий, понимающий наречие дикарей.