- Ты понимаешь, ласточки.

- Воображаю лицо дамы в розовом там, в метро.

- Это, собственно, была не дама, а что-то вроде формы для пудинга с множеством розовых пятен. Немножко похожая на госпожу Корицу, помнишь, в тот первый вечер, когда мой сосед и Поланко вынули Освальда из клетки и пустили его на стол?

- Конечно, помню, - говорит Николь. - Но в конце концов мы стали с госпожой Корицей друзьями, это была большая победа.

- Благодаря ее дочке, которая по уши влюбилась в Калака. Она сама сказала ему потом, что то был ее звездный вечер, Калак пересказал нам это выражение, и мой сосед чуть не задохнулся от хохота.

- Это было чудесно, - сказала Николь. - А не хочется ли тебе опять побывать в "Клюни"? Странно, в Париже почему-то чувствуешь все более близким, родным.

- Пока не окажешься в Париже, - сказал я. - Через неделюдругую начинается ностальгия по Риму или по Нью-Йорку, дело известное.

- Не надо безличных оборотов. Ты имеешь в виду меня и, конечно, еще Хуана и Калака.

- О, Хуан! У Хуана это просто профессиональное извращение, он полиглот-бедуин, прожженный переводчик. Но у Калака и у тебя это, по-моему, симптом чего-то другого, некоего taedium vitae .

- Чтобы бороться с этим taedium, - сказала Николь, подымаясь, - ты мог бы показать мне портрет, который тебя так интересует в эти дни. Скоро уже четверть пятого.

- Четверть пятого, - повторил Марраст. - Наверняка мы опоздаем. Лучше отложим на завтрашнее утро, я думаю, завтра там соберется несколько анонимных невротиков, изучающих растение.

Поверь, готовятся большие события.

- Которые нас здорово позабавят, - сказала Николь.

- Разумеется. Я тебе рассказал про Гарольда Гарольдсона?

- Совсем немного. Расскажи еще.