Что-то в нем было от святого Антония: нечто стойкое, бойцовское - застегнутый на все пуговицы, в безукоризненных бинтах и со свежими порезами от бритья, казалось, он витал в мучительных раздумьях, сопоставляя ясную, пламенную веру в незыблемость определенных правил поведения индивида с разнузданным и необъяснимым хаосом вокруг. Тут до меня дошло, что с Монигеном ведь появился еще один: американец из военной полиции. Он не пил. Сидел рядом с немцем и сворачивал папироски, набивая их табаком из матерчатого кисета.

Сидевший по другую руку от немца Мониген доливал ему в стакан.

- Сбил его сегодня утром, - пояснил он. - Домой поеду, возьму с собой.

- Зачем? - удивился Блэнд. - На кой он тебе сдался?

- Затем, что он мой, - сказал Мониген. Поставил полный стакан перед немцем. - Вот, выпей.

- Одно время я тоже хотел захватить такого с собой к супруге, - сказал Блэнд. - В доказательство, что я был на войне, а не где-нибудь. Но вот ни разу не попался мне подходящий. То есть чтобы целый был.

- Давай, - сказал Мониген. - Выпей.

- Мне есть довольно, - сказал немец. - Весь день мне есть довольно.

- Вы хотите поехать с ним в Америку? - спросил Блэнд.

- Да. Неплохо бы. Спасибо.

- Ясное дело, неплохо бы, - сказал Мониген. - Я из тебя человека сделаю. Пей.

Немец поднял стакан, но только подержал его в руке. Лицо его было напряженным, протестующим, но с оттенком какой-то отрешенности, как у человека, который переборол себя. В моем представлении такие лица должны были быть у древних мучеников, когда они глядели на львов. Ну, и тошно ему было, конечно. Не из-за выпивки - из-за его головы.

- У меня в Байрёйте {3} жена с мелкий дитя. Мой сын. Я его еще не имел видеть.