Наполненное персидской роскошью нутро прицепа дымилось на солнце. Прямоугольная стальная коробка просто кипела. А надо всем, на самой высокой вешалке величественно колыхалось черное кожаное пальто. По нему сновали зеленоватые ящерицы бликов. Пальто было, наверное, тяжелое, потому что ветер едва шевелил его. Оно напоминало грозную хоругвь из глубины древнейших времен, когда по земле ходили огромные твари с выгнутыми, как радуга, хребтами. Сельский пейзаж был пред ним так же беззащитен, как цвета осени. Дикое и траурное, оно будто напоминало, что пришло взять свое. Цивилизация сшила себе наряд из дикого зверя.

- Восемь сотен, - сказал пан Генек, когда я пощупал рукав. - Меньше не получится. За один только вес надо дать восемь. Про остальное уж я не говорю.

- Да, тяжелое. Такое тяжелое, будто в коже все еще оставалось тело. Мы стояли и разговаривали. Никто не пришел, только ветер нес дым из труб. Где-то ревела корова. Я спросил пана Генека, удается ли вообще что-нибудь продать.

- Когда как и смотря где, - ответил он уклончиво. Его машине было двадцать лет. - Но мотору только десять, - оправдался он с достоинством.

- Ну все же, сколько выходит в день? - напирал я.

- Что-то же надо делать, - ответил он.

У меня не было восьми сотен. Мы поговорили еще немного. Он закрыл створки своего алтаря, и платья, платья-костюмы и пиджаки смешались с клубком второсортной одежды на дне прицепа. Мы попрощались, он включил зажигание, развернулся и поехал в гору. Крыша прицепа, как серебряный панцирь, блестела в полуденных лучах, пока наконец совсем не потонула в металлическом сиянии.

Я легко мог представить себе его путь. Он сворачивал на боковые дороги, которые отходили от главного шоссе, как рыбьи кости от позвоночника.