И эти двое устали, и молчат, обратились к себе, что-то вспоминают. 3

Что Марк помнил о себе? - какие-то мгновенные картинки. Лет в пять - светлая кошка под кроватью - испугался, заплакал... Вагон, лежанка, как поле в лунную ночь, тень самолета над крышей - большая война, все, что от нее осталось... Объелся миндаля - тошнит, мать ругает его... Глаза залеплены гноем, теплые руки - промывают, успокаивают... Отец, впервые он здесь появляется, потом еще пару раз, гуляет в парке, лица не видно, только улыбка витает в воздухе. Потом бледный, лежит с застывшей улыбкой - впиталась в желтую пористую кожу. Говорят, умер... До этого момент: конец лета, старое дерево, шелковистая кора. Марк на толстой ветке, смотрит на дорогу. Появляется отец, идет тяжело, останавливается...

Спустя много лет Марк нашел это дерево - след несомненный, как отпечаток пальцев. Время же, отделяющее от события, словно вытекло, что напоминает об угаданной лихим художником многообразной мягкотелости часов: они у него на краю стола, как раскатанный ком теста, на веревке рядом с сохнущим бельем, на заборе - отрицание единой точки отсчета, освобождение констант от жесткого футляра и колючей настороженности шестеренок. Время подвластно масштабу впечатлений: все, что дорого и важно, всегда рядом.

Марк очнулся - старик начал новый заход, бомбил на бреющем "физика, царица наук..." - с юношеской горячностью, будто заморозили его на много лет, и вот он оттаял, скрипит сосульками, звучат трубы тридцатых, восторг шестидесятых... Оттаявший старик твердил то, что знал, не замечая как вечно бегущая наука изменила свое лицо.

4

Поезд бежал по слабопересеченной местности, за окном проплывала страна. Старик не смотрит за стекло, он все знает, а юноша то и дело поглядывает. Он едет из других краев - из Прибалтики. Там и песок другой - прохладный, мелкий, упругий...