Я вспомнил лицо брата, когда он поднимался в лифте, - желтое, лоснящееся от пота. Вспомнил мать, ее красную юбочку и изящно поднятую ножку, когда она выделывает свои пируэты в объятиях тренера, и мне представилось, что все мы, вся троица - персонажи из какой-то горькой и не очень высокой трагедии, что бремя невзгод пригнуло нас, сделало отщепенцами рода человеческого. Да, жизнь не удалась, и ничто из того, что я так в ней ценил, уже не вернется ко мне никогда - ни небесно-голубая отвага, ни радость бытия, ни инстинктивная способность ориентироваться в этом мире. Все ушло безвозвратно, и я окончу свои дни в городской лечебнице, в палате для душевнобольных, и буду там вопить, что рушатся мосты, что везде и всюду, во всем мире рушатся мосты.

К моей машине откуда-то подошла девушка, открыла дверцу и села на сиденье рядом со мной.

- Вот уж не думала, что кто-нибудь остановит машину на мосту ради меня! - сказала она.

В руках у нее был фибровый чемоданчик и - поверите ли? - маленькая арфа, обернутая в потрескавшуюся клеенку.

Ее прямые русые волосы со сверкающими там и сям совсем уже соломенными прядями были тщательно расчесаны и капюшоном ниспадали на плечи. Лицо у нее было круглое и веселое.

- На попутных машинах? - спросил я.

- Да.

- А это не опасно для такой молодой девушки?

- Нисколько.

- Вам много приходится странствовать?

- Все время. Я хожу из одного кафе в другое со своей арфой и пою...

- Что же вы поете?

- Да все больше народные песни. Ну и всякую старину тоже - Перселя, Доуленда. Но больше народное...

Я принес моей милой курочку

Без костей, без костей...

Рассказал моей милой басенку

Без конца, без конца...

Подарил своей милой дитятко

Уа-уа, уа-уа...

Она пела все время, что мы ехали по мосту, конструкция которого казалась мне удивительно разумной, солидной и даже красивой, так и чувствовалось, что изобретательные инженеры, ломая голову над его проектом, думали о том, чтобы облегчить мне жизнь.