Он так упрямо копал, что не замечал времени и опоздал на поденщину. Староста отругал его и урезал долю ржаной муки, которая причиталась ему в уплату за труды. Но это его ничуть не остановило. На другой день он уже снова был в лесу, снова опоздал на поденщину, и снова у него урезали долю муки. Жена плакала, ругала его, что он слоняется по округе, словно бродяга с проселочной дороги, и сетовала, что Никлас заставляет ее и детей голодать. Ни словом не выдал Никлас, чем он занимается, потому что знал: тот, кто ищет клад, если хочет найти его, не должен об этом говорить.

Однажды утром, когда он, как обычно, рыл землю, увидал его случайно какой-то старый торпарь и давай над ним насмехаться.

- Так, так, любезный мой Никлас, ты хочешь найти клад, - уязвил его старик. - Однако днем тебе это не удастся. Человеческим рукам никогда, кроме как ночью, не добраться до троллевых сокровищ.

- Ах так, - сказал Никлас и бросил лопату, потому как знал, что старый торпарь сведущ во всех тайных, скрытых от людей делах. - Тогда попытаю-ка я счастья ночью.

Но старик только засмеялся ему в ответ.

- Не велика от этого польза. Не велика польза, - повторил он. - Если кто и найдет клад, он не сможет вытащить его наверх, прежде чем взойдет солнце. За это же время тролли так запугают, что не захочешь и клада, а выпустишь сокровище из рук или же вымолвишь какое ни на есть словечко, а сокровище раз! - и исчезло. И оглянуться не успеешь! Тролли-то знают немало волшебных заклятий. Они нашлют на того, кто ищет клад, шипящих змей и прожорливых волков, так что хоть бы ноги унести. Ищи, любезный Никлас, ищи клад, коли тебе это по душе. Только боюсь, ничего тебе не найти.

С этими словами заковылял старый торпарь дальше, рассказывая всем и каждому, кто только хотел его слушать, о том, что Никлас ищет клады в лесу.

Вся округа смеялась над Никласом. А жена его лила слезы и бранила мужа за все его глупости. И он и вправду перестал ходить в лес по утрам. Однако же вместо этого стал ходить туда по ночам, когда все другие спали. Поутру же возвращался он такой сонный и усталый, что не в силах был справлять поденную работу и получал муки еще меньше обычного. В лачугу его пришла настоящая нужда, да и сам он голодал, отощал, кожа да кости стал.