когда появляюсь я, этому всему наступает конец: я успокаиваю страсти

толпы; язычники слушают меня в молчании и нередко после задушевного

разговора с глазу на глаз обращаются в истинную веру. С каждым днем я

чувствую себя счастливей, увереннее в себе. С каждым днем легче

становится тяжкий груз великого страха. Лавиния. Великого страха? Что это?

Ферровий качает головой и не отвечает. Он садится на

землю слева от Лавинии и в мрачном раздумье закрывает

лицо руками.

Андрокл. Понимаешь, сестра, он себе не доверяет. А вдруг в последний момент

на арене один из гладиаторов, готовых с ним сразиться, скажет

что-нибудь ему не по вкусу, и он забудется и собьет его с ног? Лавиния. Это было бы великолепно. Ферровий (в ужасе вскакивая). Что? Андрокл. О, сестра... Ферровий. Великолепно предать Спасителя, как это сделал Петр! Великолепно

вести себя как последний негодяй в день испытания! Женщина, ты не

христианка. (Отходит от нее на середину площади, словно соседство с ней

может его осквернить.) Лавиния (смеясь). Да, Ферровий, я не всегда христианка. Я думаю, и остальные

так. Бывают мгновения, когда я забываю, что я христианка, и тогда у

меня сами собой вырываются такие вот слова. Спинто. Не все ли равно, что сказать? Если умрешь на арене, ты будешь

мучеником, а мученики попадают на небеса, как бы они ни вели себя на

земле. Правда ведь, Ферровий? Ферровий. Да, если мы до конца тверды в своей вере. Лавиния. А я не очень в этом убеждена. Спинто. Не говори так. Это богохульство. Не говори так, прошу тебя. Мы

спасемся, как бы мы ни вели себя здесь. Лавиния. Возможно, вы, мужчины, и вознесетесь на небеса на триумфальных

колесницах, гордо подняв головы, под приветственные звуки золотых труб.

Но мне разрешат протиснуться в щелочку райских врат, только если я как