Часовня, как я сказал уже выше, стоит среди рощи, на высоком мысу. Внутри она сплошь увешана небольшими моделями кораблей и бесхитростно исполненными картинами, изображавшими крушения, бедствия на море и чудесные спасения моряков - дары, принесенные по обету капитанами и командирами кораблей. Войдя внутрь, Аннет остановилась перед образом девы Марии, который, как я заметил, был украшен свежим венком из бумажных цветов. Достигнув середины часовни, она опустилась на колени, и ее спутники последовали ее примеру в некотором отдалении от нее. Вечернее солнце мягко светило в просветы между деревьями, его косые лучи проникали в часовню. Вокруг царила полная тишина, производившая тем большее впечатление, что издали, с ярмарки, доносились звуки музыки и веселья. Я не мог оторвать глаз от несчастной молящейся: перебирая четки, она шевелила губами, но молитвы произносила беззвучно. Возможно, что благодаря этой сцене мое воображение разыгралось. Когда она подняла к небу глаза, их выражение показалось мне поистине ангельским. Впрочем, я весьма чувствителен к женской красоте, а в этом смешении любви, благочестия и безумия заключалось нечто невыразимо трогательное и грустное.

Когда бедная девушка покидала часовню, в ее взгляде светились умиротворение и покой; мне сказали, что она теперь возвратится к себе и, по всей вероятности, на протяжении многих дней и даже недель будет весела и спокойна. Полагают, что в такие периоды надежда на свидание с возлюбленным становится ее навязчивой мыслью, тогда как близкое возвращение "темной стороны" ее разума - так подруги зовут ее меланхолию - проявляется в том, что она забывает свой ткацкий станок и кружева, напевая грустные песни и заливаясь слезами.

Она шла, как бы не замечая праздника, но улыбаясь и заговаривая со многими из толпы. Я следил за ней взглядом, пока она, опираясь на руку отца, спускалась по вьющейся петлями дороге в Гонфлер.