Его звали Жан. Он был чудесный двадцатилетний крестьянский парень, скромный как девушка, крепкий, с открытым лицом. Собой пригож, и женщины заглядывались на него; но у него на уме была только одна -- хорошенькая арлезианка, вся в бархате и кружевах, которую он случайно повстречал на Арльском амфитеатре. Сперва домашние этому браку не сочувствовали. Девушка слыла ветреницей, и родители ее были нездешние. Но Жан всеми силами души стремился к своей арлезианке. Он говорил:

- Я умру, если мне не позволят на ней жениться.

Ничего не поделаешь. Решено было справить свадьбу после жатвы.

И вот как-то в воскресенье вечером семья кончала обедать во дворе фермы. Обед был почти что свадебный. Невесты, правда, не было, но за ее здоровье пили неоднократно... Тут к калитке подошел мужчина и дрожащим голосом сказал, что хочет поговорить с хозяином Эстевом наедине. Эстев встал и вышел на улицу.

- Хозяин, - сказал мужчина, - вы собираетесь женить сына на мерзавке, два года я был ее любовником. Раз я говорю, - значит, и доказать могу. Вот вам письма!.. Родители все знают и обещали отдать ее за меня; но с тех пор, как за нее сватается ваш сын, ни они, ни сама красотка меня больше знать не хотят... А по-моему, выходит так: после того, что было, ей нельзя быть женой другого.

- Ладно, - сказал хозяин Эстев, просмотрев письма, - входите, выпейте стаканчик муската.

Мужчина ответил:

- Спасибо! Меня мучает не жажда, а горе.

И ушел.

Отец вернулся как ни в чем не бывало, сел за стол, и обед закончили по-прежнему весело...

В этот вечер дядюшка Эстев пошел в поле вместе с сыном. Долго не возвращались они домой; когда они пришли, мать их еще дожидалась.

- Жена, - сказал хозяин, подводя к ней сына, - приласкай его, у него горе...

Жан больше не говорил об арлезианке, но любил он ее все так же и даже еще сильнее, с тех пор как знал, что ее держал в объятиях другой. Только он был слишком горд и молчал; это-то его и сгубило, беднягу!.. Иногда он на целый день забивался в угол. В другой раз с остервенением набрасывался на работу и один управлялся за десятерых... По вечерам он выходил на Арльскую дорогу и шел до тех пор, пока не вырисовывались на фоне заката стройные городские колокольни. Тогда он возвращался. Дальше он не ходил ни разу.