Судья Доллингер вызвал обоих родственников умершего и спросил, справлялись ли они в свое время о Цингли ли и что сообщила им его жена. Оба показали, что фрау Цингли уведомила их, что муж ее убит, а ребенок в надежных руках у ее доверенной служанки.

Они говорили о фрау Цингли с большой неприязнью, что, впрочем, было неудивительно: проиграй она дело, имущество покойного должно было перейти к ним.

Выслушав свидетелей, судья снова обратился к вдове и пожелал узнать, не потеряла ли она голову тогда, при появлении солдат, и не бросила ли ребенка на произвол судьбы.

Фрау Цингли изумленно вскинула на него свои блекло-голубые глаза и сказала обиженно, что нет, она не бросила ребенка на произвол судьбы.

Судья Доллингер сердито крякнул, а затем поинтересовался, считает ли она, что ни одна мать не способна бросить своего ребенка на произвол судьбы. Да, она так считает, сказала фрау Цингли твердо. Не считает ли она в таком случае, продолжал судья, что мать, которая это все же сделает, заслуживает, чтобы ее отстегали по заднице, независимо от того, сколько придется задрать юбок. Фрау Цингли ничего не ответила, и судья вызвал бывшую служанку Анну.

Она быстро вышла вперед и тихим голосом повторила все, что уже показывала на предварительном следствии. При этом она все время прислушивалась к чему-то и то и дело поглядывала на большую дверь, в которую унесли ребенка, словно боялась, что он еще кричит.

Она рассказала суду, что хотя и приходила той ночью к дяде фрау Цингли, но потом вернулась в кожемятню из страха перед королевскими солдатами, а также потому, что тревожилась о своем внебрачном ребенке, который воспитывался у добрых людей в соседнем местечке Лехгаузене.