— Не могу больше выносить этой муки, Гораций! — сказал он. — Желание увидеть еще раз Аэшу сушит мне мозг. Я сойду с ума. А между тем, я здоров и могу прожить еще лет пятьдесят.

— Что же ты намерен делать? — спросил я.

— Есть краткий путь к познанию и миру, — торжественно отвечал Лео. — Я хочу умереть и умру сегодня ночью.

— Лео, ты трус! — воскликнул я в ужасе и гневе. — Ты не хочешь нести свою долю страданий, как другие.

— Ты хочешь сказать, как ты? — жутко захохотал он. — На тебе тоже тяготеет проклятие, но ты сильнее и выносливее меня, может быть, потому, что ты старше. Я же не перенесу этого. Я умру.

— Но это преступление, — сказал я. — С презрением отказаться, как от ненужной вещи, от жизни, этого дара Всемогущего — это же оскорбление Его. Такое преступление может повлечь за собой ужасное наказание, например, вечную разлуку.

— Разве это преступление, если человек, которого пытают в застенке, покончит жизнь самоубийством? Наконец, если это грех, он будет прощен. Растерзанная плоть, издерганные нервы просят пощады. Я — исстрадавшийся мученик. Она умерла, и смерть приблизит меня к ней.

— Может быть, Аэша жива, Лео.

— Если бы она была жива, то подала бы мне знак. Но я так решил. Не будем больше говорить об этом.

Я еще спорил с Лео, но безуспешно. Случилось то, чего я давно боялся: Лео сошел с ума от потрясения и горя. В противном случае такой глубоко верующий человек, каким был он, не думал бы о самоубийстве.

— Ты бессердечен, Лео, — продолжал я. — Ты хочешь покинуть меня. Так-то ты платишь за мою любовь, за мои заботы о тебе! Ты меня убьешь, и кровь моя будет на тебе.

— Почему твоя кровь, Гораций?

— Дорога широка. Мы пойдем рядом. Долго жили и страдали мы вместе, не расстанемся и теперь. Если ты умрешь, умру и я.