К середине дня суматоха улеглась, и Неудачник рискнул выбраться из своего убежища. Оголодалый, измученный, он прямиком направился к Эстету Мануэлю.

Великого идеалиста он застал в халате и шлепанцах, поскольку тот трудился всю ночь: сначала нужно было выковырять из оправы целую кучу драгоценных камней, а когда с этой неблагодарной работой было покончено, Мануэль занялся переводом на испанский «Заратустры» Ницше.

– Жрать хочу, живот подвело! – пожаловался Теобальд. – Что можешь уделить мне, Мануэль?

– Две минуты, и не более того. Да и то лишь потому, что ты сподобился одолеть мою драму в стихах, переработку «Анны Карениной», а я, невзирая на весь свой пессимизм, неразрывно связанный с моей профессией, высоко ставлю это свое творческое достижение. Но если ты не уберешься отсюда через две минуты, клянусь Шекспиром, сообщу в полицию.

Неудачник прекрасно знал, что старый барыга, иной раз за украшенный гравировкой золотой портсигар дававший сущие гроши, Шекспира ценил исключительно высоко, и тотчас смекнул, что Мануэль не шутит.

– Объясни хоть по крайней мере, с чего ты на меня так взъелся! – вопросил вконец приунывший Теобальд.

– Я, видишь ли, дорожу свободой, как Шелли. Засекаю время: по истечении двух минут немедленно зову постового с ближайшего перекрестка.

Поди знай, какая муха укусила этого чокнутого Эстета, однако пришлось спешно уносить ноги. Только ведь голод не тетка…

– Мануэль! – прокричал Неудачник уже с улицы. – Может, дашь хоть чего-нибудь?

Окно на миг распахнулось, и тощая рука Мануэля вышвырнула на тротуар иллюстрированный экземпляр «Рамаяны». Вслед за ним вылетела тоненькая брошюра – толкователь индуистских слов и выражений, и окно захлопнулось.