Вечером у Кьоу с консулом состоялся на подветренной террасе отчаянный военный совет.

- Отправьте их домой, - начал Кьоу, читая у консула в мыслях.

- Отправил бы, - сказал Джонни помолчав, - только, Билли, дело в том, что я все это время безбожно обманывал вас.

- Это ничего, - сказал покладистый Кьоу.

- Я говорил вам сто раз, - медленно продолжал Джонни, что я забыл эту девушку, выбросил ее из головы.

- Триста семьдесят пять раз вы говорили об этом, согласился монумент терпения.

- Я лгал, - повторил консул, - я лгал каждый раз. Я не забывал ее ни на секунду. Я был упрямый осел: убежал черт знает куда лишь потому, что она мимоходом сказала "нет". И, как спесивый болван, не хотел вернуться. Но сегодня я обменялся с нею двумя-тремя словами у Гудвина и узнал одну вещь. Вы помните этого фермера, который волочился за нею?

- Динка Поусона?

- Пинка Доусона. Он для нее - ноль. Она, оказывается, не верила его россказням обо мне. Но все равно, я погиб. Это дурацкое письмо, которое мы с вами сочинили тогда, расстроило все мои шансы. Она с презрением отвернется от меня, когда узнает, что я сыграл такую жестокую шутку над ее старым отцом, - шутку, не достойную самого глупого школьника. Башмаки! Боже мой, да сиди он здесь двадцать лет, он не продаст и двадцати пар башмаков. Напяльте-ка башмаки на караиба или на чумазого испанца - и что сделают эти люди? Встанут на голову и будут визжать, пока не стряхнут их. Никогда не носили они башмаков и не будут носить. Если я пошлю их домой, я должен буду рассказать им всю историю, и что подумает Розина обо мне? Я люблю эту девушку больше прежнего. Билли, и теперь, когда она тут, в двух шагах, я теряю ее навеки лишь потому, что я попробовал шутить, когда термометр показывал сто два градуса.