Он и дышал-то с трудом. Это разозлило бунтовщиков еще больше. Кожу с него сдирали, как сорочку с плачущего младенца. Киприян Железаров ревел и дрыгал ногами, колотя ими о землю. Оголялось мясо, брызгала кровь, а он хрюкал, скулил, рычал. Даже в селе слышали его крик. Может, сам Бог его слышал, да ведь он не всегда и не всякому отзовется. Откуда только взялся у кузнеца такой сильный голос? Знать, боль была такой же сильной. Ведь боль и голос всегда идут рука об руку.

Потом его завязали в мешок из-под угля и так отнесли домой. Постучали в дверь и бросили на пол. Жена как увидела, глаза закатила и упала замертво. Сын его, Пейко, стоял оцепенев, с лицом как глинистая земля, залитая дождем. То на отца посмотрит, то на бунтовщиков. Не сообразит, что и делать.

- Узнаешь? - говорят они Пейко.

- Не узнаю, - говорит Пейко. - У него лица нет.

- У него и раньше не было, - говорят ему, - он так и ходил без лица. Руки у него были золотые, а вот лица не было...

Пейко хотел было что-то сказать, но только губами задергал, вот-вот заплачет.

- Заявлять будешь? - спрашивают его.

- Не буду, - говорит Пейко и моргает, смаргивает слезу.

- Что же ты плачешь, - говорят ему, - негоже мужчине плакать...

- Я не о нем плачу, а о себе. Теперь моя очередь умирать. Никого больше передо мной нет, - говорит и ртом ловит слезы, жует их, как соленый турецкий горох.

- Значит, заявишь? - говорят ему.

- Нечего мне заявлять, - говорит Пейко и, всхлипывая, утирает нос. Нечего мне заявлять.

И впрямь не заявил. Скрыл смерть отца, никому ничего не сказал. Он знал, как легко они убивают, и не хотел, чтобы и с ним случилось такое же, если не хуже. Потому не пошел ни в суд, ни в жандармерию. Не стали искать кузнеца и жандармы. Киприян Железаров заявился сам собой.