Фуллартон (встает между женой и Клер). А платье на вас в самом деле сногсшибательное.

Клер. Всего хорошего.

Хантингдон провожает их. Клер, оставшись одна, стоит, стиснув руки, потом

подходит к окну.

Хантингдон (возвращается.) Клер!

Клер. Да?

Хантингдон. Поверь мне, сестренка, добром это для тебя не кончится. Ни один муж этого не потерпит. Скажи, Джордж в чем-нибудь виноват перед тобой? Я-то уж во всяком случае буду за тебя. (Клер качает головой.) Нет? Тогда в чем же дело? Ну?

Клер. Женись и убедись спустя год, что жена - чужой тебе человек, настолько чужой, что вам не о чем говорить, что кровь в тебе стынет, когда она тебя целует... И тогда ты поймешь.

Хантингдон. Видишь ли, я не хочу быть грубым, но... мне просто не верится... Так бывает только в романах.

Клер. Тебе не верится потому, что ты не испытал этого.

Хантингдон. Но позволь... Ты вышла за него по собственному желанию, тебя никто не принуждал...

Клер. Словом, это кажется чудовищным, правда?

Хантингдон. Так в чем же тут, собственно, причина?

Клер. Взгляни на них! (Показывает на темнеющие в вечерних сумерках башни.) Если бы он впервые увидел их, он бы только сказал: "А, Вестминстер! Башня с часами! Ты не видишь, сколько на них времени?" Как будто дело только в этом, а красота их... Ну что ему до красоты!.. И так во всем, во всем, понимаешь?

Хантингдон (недоуменно уставившись на нее). Конечно, Джордж немного прозаичен... Но если дело только в этом...

Клер. Ах, совсем не в этом... И все же в этом... Я не умею тебе объяснить... разумом это не понять. Но у меня такое ощущение, будто я глубоко под землей, в сырой камере, и никогда не выйду на волю, что мне нечего ждать, понимаешь, нечего, и никогда ничего больше не будет.

Хантингдон (тронутый и озадаченный). Дорогая сестренка, не нужно, право. И если это действительно так, не думай об этом.