Иначе оно и быть не могло: адъютант "самого" накрыл вечерком Шмакова за делом, почитавшимся смертельным грехом в стане "Сурового вождя", - в обществе женщины без намека на репутацию и - за столом, красноречиво уставленным пустыми бутылками.

- Иди к коменданту и скажи, чтоб тебя посадили на "губу"! - сказал адъютант.

- Слушаюсь! - вытянулся Шмаков, но, все-таки, к коменданту не попал:

он отыскал в поселке мирно беседовавшего Жданова и сказал ему только два слова:

- Я уезжаю!

Жданов расспросил, в чем дело, и так как они не разлучались ни в Карпатах, ни в Пинских болотах, ни в Тургайской степи, -то и на этот раз решили не расставаться. Через полчаса, благополучно миновав посты, два друга шли уже степью прямо на юг.

Если бы их спросили: почему именно на юг? - они бы ответили, что вообще желают идти туда, где раньше не бывали.

Но сейчас дело было дрянь: методический обстрел продолжался, и отвечать было нечем.

Солнце палило затылок, хотелось пить, и глубокое возмущение стало овладевать Ждановым, - Мы уж целый час печемся здесь!.. Нужно что-нибудь предпринимать.

- Не час, а только четверть часа! - хладнокровно ответил Шмаков, щелкнув измятыми серебряными часами со сворою тисненых гончих на крышке. Это был подарок, которым Шмаков весьма дорожил.

- Ты не доверяй своим часам, - ехидно отозвался Жданов, - они остановились еще третьего дня.

- Врешь!

Шмаков, задетый за живое, яростно повернулся к Жданову и между ними произошла краткая перебранка по поводу достоинств хронометра.

Но пока они перебрасывались крепкими словцами, за которыми солдат привык скрывать свои истинные чувства, где-то в вечности для одного из них пробил час: вдали, за холмиком, где чернел монгольский малахай, опять хлопнуло, и Шмаков оборвал брань на полуслове.

Когда Жданов удивленно взглянул на него, то содрогнулся: Шмаков, обхватив шею руками, бился и хрипел, выплевывая кровь. Еле внятный шепот едва достиг Жданова: