-- Ортерис, сынок, -- торопливо перебил его Малвени, -- не иначе, ты расстроил себе нутро пивом. У меня у самого так бывает, когда печенка бунтует.

Ортерис, пропустив мимо ушей слова Малвени, медленно продолжал:

-- Я томми, пропащий томми, томми за восемь ан, ворюга-собачник томми с номером взамен порядочного имени. Какой от меня прок? А останься я дома -женился бы на той девчонке и держал бы лавочку на Хэммерсмит Хай: "С. Ортерис, набивает чучела". В окошке у меня была бы выставлена лисица, как на Хейлсбери в молочной, имелся бы ящичек с голубыми и желтыми стеклянными глазами, и женушка звала бы: "В лавку! В лавку!", когда зазвонит дверной колокольчик. А теперь я просто томми, пропащий, забытый богом, дующий пиво томми. "К ноге -- кругом -- вольно! Смирно! Приклады вверх! Первая шеренга напра-, вторая нале-во! Шагом марш! Стой! К ноге! Кругом! Холостыми заряжай!" И мне конец.

Ортерис выкрикивал обрывки команд погребальной церемонии.

-- Заткнись! -- заорал Малвени. -- Палил бы ты над могилами хороших людей, сколько мне приходилось, так не повторял бы попусту этих слов! Это хуже, чем похоронный марш в казармах свистеть. Налился ты до краев, солнце не жарит -- чего тебе еще надо? Стыдно мне за тебя. Ничуть ты не лучше язычника -- команды всякие, глаза стеклянные, видишь ли... Можете вы урезонить его, сэр?

Что я мог поделать? Разве мог указать Ортерису на какие-то прелести солдатской жизни, о которых он сам не знал? Я не капеллан и не субалтерн, а Ортерис имел полное право говорить что вздумается.

-- Пусть его, Малвени, -- сказал я. -- Это все пиво.

-- Нет, не пиво! -- возразил Малвени. -- Уж я-то знаю, что будет. На него уже накатывало, ох как худо, кому и знать, как не мне, -- я ведь парня люблю.

Мне опасения Малвени показались необоснованными, но я знал, что он по-отечески заботится об Ортерисе.

-- Не мешайте, дайте душу излить, -- как будто в полузабытьи произнес Ортерис. -- Малвени, ты разве запретишь твоему попугаю орать в жаркий день, когда клетка ему розовые лапки жжет?