Теперь они поднимались по Елисейским Полям к Триумфальной арке на площади Звезды. Огромный монумент в конце длинного проспекта возносился колоссальным сводом в багряное небо, и солнце как будто садилось прямо на него, рассеивая вокруг осеннюю пыль.

А река экипажей, сверкавшая медью и серебром сбруй, гранеными стеклами фонарей, текла по двум руслам: в сторону Леса и в город.

Граф де Маскаре заговорил снова:

- Дорогая Габриэль!

И тогда, не выдержав, она ответила с досадой:

- Ах, оставьте меня в покое, прошу вас! Неужели я даже не имею права побыть одна в коляске?

Он притворился, будто не слышит, и продолжал:

- Вы никогда не были так хороши, как сегодня.

Она явно теряла терпение и ответила, уже не сдерживая досады:

- Напрасно вы это замечаете; клянусь вам, я никогда больше не буду вашей.

Он был изумлен и потрясен, однако привычка повелевать взяла верх, и его слова: "Что это значит?" - прозвучали не вопросом возлюбленного, а скорее окриком грубого хозяина.

Она отвечала полушепотом, хотя за оглушительным стуком колес слуги все равно ничего не могли слышать:

- Ах, что это значит? Что это значит? Вы все тот же! Вы хотите чтобы я сказала?

- Да.

- Сказала все?

- Да.

- Все, что лежит у меня на сердце с тех пор, как я стала жертвой вашего эгоизма?

Он побагровел от удивления и злобы. И, стиснув зубы, пробормотал:

- Да, говорите!

Это был высокий, широкоплечий человек с большой рыжей бородой, красивый мужчина, дворянин, светский человек, считавшийся безукоризненным супругом и прекрасным отцом.

В первый раз после выезда из дома она повернулась к мужу и посмотрела ему в лицо:

- О, вы услышите неприятные вещи. Но знайте, что я готова на все, что я пойду на все, что я не боюсь ничего, а вас теперь -- меньше, чем кого бы то ни было.

Он тоже взглянул ей в глаза, уже содрогаясь от ярости. И прошептал: