— Не забудь, в третьем куплете надо петь «тихо, как дождинка», а не «тихо, как слезинка», — напомнила Тарани. — Помнишь, мы изменили текст?
— Помню, помню, — успокаивающе отозвалась я. Мы с Тарани вместе сочиняли слова для нашей песни. Я не стала ей говорить, что меня меньше всего волнует, что там будет — «дождинка» или «слезинка». Я до смерти боялась, что вообще забуду весь третий куплет с начала до конца.
— Готово, — объявила Хай Лин, откусывая нитку. — Теперь будет держаться.
— Главное — не дышать, — пробормотала я. Больше ни одной пиццы до конца месяца!
Хай Лин одарила меня своей яркой, заразительной улыбкой, такой, что невозможно было не улыбнуться в ответ.
— У тебя все получится, — сказала она. Ну почему она не дрожит так, как мы? Радуется, как будто сегодня самый лучший день в ее жизни.
«А может, так оно и есть?» — подумала я. В конце концов, мы затеяли все это просто ради удовольствия, И на сцене будем выглядеть великолепно — в блестящих зеленых юбках, коротких белых блузках без рукавов, расшитых мелкими блестками из зеленого хрусталя, которые в эту минут) бросали маленькие изумрудные блики на белые дверцы шкафов. Ледяной холод ужаса у меня в животе сменился дрожью радостного ожидания.
— Пора, девочки, — сказала я и взъерошила полосы. — Представление начинается!
В зрительном зале собрались сотни школьников Шеффилда. Они радостно приветствовали друг друга, как будто не виделись сто лет — и неважно, что не далее как сегодня днем они сидели бок о бок за партами. Вилл стояла за пультом, включала и выключала свет, в последний раз проверяя, все ли в порядке.