Четыре миллиона человек спят и, может быть, видят сны. В какие миры ушли они? С кем они встретились? Моя же мысль далеко отсюда - в Бетмуре, в одиноком городе, ворота которого скрипят на ветру. Створки ворот качает ветер, он качает их, и они скрипят и скрипят, но никто не слышит их. Они сделаны из зеленой меди, они прекрасны, но никто не видит их. Ветер пустыни заносит петли песком, но привратник не придет очистить их. Ни стража не пройдет по стенам Бетмуры, ни враг не подойдет под ее стены. Ни света в ее домах, ни шагов на ее улицах; она стоит, мертва и одинока, за Гапскими горами, и я бы хотел увидеть Бетмуру еще раз, но не осмелюсь.

Я слышал, что с тех пор, как опустела Бетмура, прошло уже много лет.

Об этом говорят в тавернах, где пьют моряки, и об этом рассказывали мне путешественники.

Раньше я надеялся еще раз увидеть Бетмуру. Говорят, уже много лет прошло с тех пор, когда последний раз собрали урожай со знакомых мне виноградников, превратившихся теперь в пустыню. Был ясный день, и горожане танцевали у виноградников под звуки калипака. Кустарник был в полном цвету, весь в пурпуре, и снег сиял на вершинах Гапских гор.

За стенами города, у медных ворот, давили гроздья в чанах, чтоб сделать потом сираб. Урожай был хорош.

И в садиках на краю пустыни били в тамбанги и титтибуки, и насвистывал мелодично зутибар.

Радостью, песней и танцем был наполнен день, ведь урожай уже собран и хватит сираба на зиму, и много еще останется, чтоб обменять на бирюзу и изумруды у купцов, пришедших из Оксугана. И так радовались они весь день урожаю своему на узкой полоске возделанной земли между Бетмурой и песком пустыни, что встречается с небом на юге. И когда дневная жара начала спадать, а солнце спустилось к снегам Гапских гор, звук зутибара все еще слышался в садах, и яркие одежды еще развевались в пляске среди цветов.