Говоря так, Агассиц принял вид человека, которому известно гораздо более, чем о том можно подумать, но сдержанного в силу важных причин. Он сказал: - Я видел несомненно образованного и богатого человека, чуждого цирковой среде. Я не делаю тайны из того, что наблюдал в нем, но... да, он - редкость даже и для меня, испытавшего за тридцать лет немало. У нас он не служит.

Он ничего не требовал, ничего не просил. Я ничего не знаю о нем. Его адрес мне неизвестен. Не было смысла допытываться чего-либо в этом направлении, так как одно-единственное его выступление не связано ни с его прошлым, ни с личностью. Нам это не нужно. Однако "Солейль" стоит и будет стоять на высоте, поэтому я не мог выпустить такую редкую птицу. Он предложил больше, чем дал бы сам Барнум, воскреснув и явившись сюда со всеми своими зверями.

Его предложение таково: он выступит перед публикой один раз; действительно один раз, ни больше, ни меньше, - без гонорара, без угощения, без всякого иного вознаграждения. - Эти три "без" Агассица свистнули солидно и вкусно. - Я предлагал то и то, но он отказался.

По его просьбе, я сел в углу, чтобы не помешать упражнению.

Он отошел к двери, подмигнул таинственно и лукаво, а затем, - без прыжка, без всякого видимого усилия, плавно отделясь в воздух, двинулся через стол, задержавшись над ним, - над этой вот самой чернильницей, - не менее двух секунд, после чего неслышно, без сотрясения, его ноги вновь коснулись земли. Это было так странно, что я вздрогнул, но он остался спокоен, как клоун Додди после того, как его повертит в зубах с трапеции Эрнст Вит. - "Вот все, что я умею, - сказал он, когда мы уселись опять, но это я повторю несколько раз, с разбега и с места.