Вся эта суматоха привлекла внимание прохожих, и вокруг люка собралась толпа. Здесь была проститутка в меховой шубе, из-под которой виднелось плиссированное розовое платье. От нее чертовски приятно пахло. С ней были два американских солдата, по одному с каждой стороны. У того, что справа, не было видно левой руки, и у того, что слева, – тоже, но он был левшой. Были здесь также консьержка из дома напротив, судомойка из соседнего бистро, два сутенера в мягких шляпах, еще одна консьержка и старая кошатница.

– Какой ужас! – сказала проститутка. – Бедное животное, я не могу этого видеть.

И она закрыла лицо руками. Один из сутенеров предупредительно протянул ей газету с шапкой: "Дрезден разрушен до основания, около ста двадцати тысяч убитых".

– Люди-то ладно, меня это не трогает, – сказала, прочитав заголовок, старая кошатница, – но я не могу видеть, как страдает животное.

– Животное! – возмутился кот. – Сами вы животное!

Но пока только Петер Нья, его сестра и американцы понимали кота, потому что он говорил с сильным английским акцентом, который у американцев вызывал отвращение.

– The shit with this limey cat!

повыше. – What about a drink somewhere?

– Да, дорогой, – сказала шлюха. – Его, безусловно, оттуда вытащат.

– Сомневаюсь, – сказал Петер Нья, поднимаясь, – у меня слишком короткий шарф, и он не сможет за него уцепиться.

– Это ужасно! – простонал хор голосов.

– Заткнитесь! – процедил кот сквозь зубы. – Дайте ему сосредоточиться.

– Ни у кого нет бечевки? – спросила сестра Петера Нья.

Бечевка нашлась, но было ясно, что коту за нее не уцепиться.

– Не годится, – сказал кот, – она проскальзывает у меня между когтей, и это очень неприятно. Попадись мне сейчас скотина петух, я бы ткнул его носом в это дерьмо. Здесь отвратительно воняет крысами.

– Бедняжка, – сказала судомойка из бистро. – От его мяуканья прямо сердце разрывается. На меня это так действует…