- Не слыхал.
- Помилуйте, ваше превосходительство, генерал Первоедов, Василий Васильевич...
- Вы генерал Первоедов?
- Нет-с, ваше превосходительство, я всего только надворный советник Лебезятников-с к вашим услугам, а генерал Первоедов...
- Вздор! И прошу вас оставить меня в покое.
- Оставьте, - с достоинством остановил наконец сам генерал Первоедов гнусную торопливость могильного своего клиента.
- Не проснулись еще, ваше превосходительство, надо иметь в виду-с; это они с непривычки-с: проснутся и тогда примут иначе-с...
- Оставьте, - повторил генерал.
- Василий Васильевич! Эй вы, ваше превосходительство! - вдруг громко и азартно прокричал подле самой Авдотьи Игнатьевны один совсем новый голос - голос барский и дерзкий, с утомленным по моде выговором и с нахальною его скандировкою, - я вас всех уже два часа наблюдаю; я ведь три дня лежу; вы помните меня, Василий Васильевич? Клиневич, у Волоконских встречались, куда вас, не знаю почему, тоже пускали.
- Как, граф Петр Петрович... да неужели же вы... и в таких молодых годах.. Как сожалею!
- Да я и сам сожалею, но только мне все равно, и я хочу отвсюду извлечь все возможное. И не граф, а барон, всего только барон. Мы какие-то шелудивые баронишки, из лакеев, да и не знаю почему, наплевать. Я только негодяй псевдовысшего света и считаюсь "милым полисоном". Отец мой какой-то генералишка, а мать была когда-то принята en haut lieu. Я с Зифелем-жидом на пятьдесят тысяч прошлого года фальшивых бумажек провел, да на него и донес, а деньги все с собой Юлька Charpentier de Lusignan увезла в Бордо. И, представьте, я уже совсем был помолвлен - Щевалевская, трех месяцев до шестнадцати недоставало, еще в институте, за ней тысяч девяносто дают. Авдотья Игнатьевна, помните, как вы меня, лет пятнадцать назад, когда я еще был четырнадцатилетним пажом, развратили?
- Ах, это ты, негодяй, ну хоть тебя бог послал, а то здесь.