-- Сама идея довольно проста,-- сказал с раздражением Колин.-- Он изучает самого себя, не побоюсь банальности, он заглядывает себе в душу при разном освещении, с разных углов, чтобы понять... Ну и что здесь плохого, никак не пойму. Что тебе не нравится?

-- Две вещи,-- спокойно сказала она. Теперь Гретхен понимала, что эта проблема досаждала ей, досаждала подсознательно с того момента, как они вышли из студии: в кровати до наступления сна, на террасе, когда она смотрела вниз на подернутый смогом утренний город, читала газету в гостиной.-- Две вещи. Прежде всего, темп. Все в твоей картине развивается стремительно, динамично, но только до этого момента. Такая у тебя творческая манера. И вдруг неожиданно ты резко замедляешь темп, словно хочешь сказать зрителю: вот наступил кульминационный момент. Это слишком очевидно.

-- Да, это моя манера,-- сказал он, покусывая губы.-- Я всегда слишком очевиден.

-- Если ты будешь сердиться, то слова от меня больше не дождешься.

-- Я уже сердит, так что продолжай. Ты сказала, тебе не нравятся две вещи. Какая вторая?

-- По-моему, у тебя перебор крупных планов, ты очень долго показываешь его крупным планом, для того, как тебе кажется, чтобы зритель сопереживал герою, видел, как он терзается, как его одолевают сомнения, как он смущен...

-- Ну, по крайней мере, хоть это до тебя дошло, слава богу!

-- Ну, мне продолжать или пойдем завтракать?

-- Следующая женщина, на которой я женюсь, конечно, не будет такой умной, черт бы тебя подрал! Продолжай!

-- Ну, ты можешь, конечно, воображать, будто эпизод показывает, что твой герой терзается, что его одолевают сомнения, что он смущен, но получается это навязчиво, он рисуется, постоянно доказывая всем, как он терзается, как его одолевают сомнения, как он переживает, и складывается впечатление, что твой красавчик просто выпендривается, любуется собой в зеркалах, думая только об одном -- удачно ли падает свет на его глаз...