В тот осенний день Дон стоял рядом с матерью, а дети, Мэри и Тед, поодаль.

- Не надо, Джон! - повторила Луиза Грей. Отец, направившийся было к сараям, остановился.

- Нет, я все-таки это сделаю!

- Не сделаешь! - вдруг заговорил Дон.

У него был странно неподвижный взгляд. Внезапно вырвалось наружу то, что стояло между обоими мужчинами: "Я владею". "Я буду владеть". Отец круто обернулся и пристально поглядел на сына, но затем перестал его замечать.

Мать еще продолжала просить:

- Но зачем, зачем?

- Они дают слишком много тени. Трава не растет.

- Но ведь травы, так много, акры и акры травы!

Джон Грей отвечал жене, но снова глядел на сына. Они перебрасывались невысказанными вслух словами. "Я владею. Я здесь распоряжаюсь. Как ты смеешь говорить мне, что я этого не сделаю?"

"Ха! Вот оно что! Ты владеешь сейчас, но скоро буду владеть я!"

"Сначала ты пойдешь ко всем чертям!"

"Глупый ты человек! Я-то не собираюсь".

Ни одна из приведенных выше фраз не была произнесена вслух в ту минуту, и позднее Мэри никак не могла точно вспомнить те слова, которыми обменялись мужчины. В Доне вдруг вспыхнула решимость - может быть, внезапная решимость стать на сторону матери, может быть, даже что-то другое, какое-то чувство, вызванное именно тем, что в жилах Дона текла эспинуэлевская кровь: в эту минуту любовь к деревьям пересилила любовь к траве - к траве, на которой будет жиреть скот. Обладатель призов Четвертого клуба, чемпион по выращиванию маиса среди мальчиков, оценщик скота, влюбленный в землю, влюбленный в собственность.

- Нет, ты этого не сделаешь! - повторил Дон.

- Чего не сделаю?

- Не спилишь этих деревьев.

Отец промолчал: он отошел от стоявших вместе жены и детей и направился к сараям. По-прежнему ярко светило солнце. Дул резкий, холодный ветер. Оба дерева пылали, как костры, на фоне далеких холмов.