Сын не смотрел на вещи ее глазами. Он стряхнул со своего плеча руку матери. Луиза Грей была моложе мужа, но, если ему оставалось недалеко до шестидесяти, она приближалась к пятидесяти годам. В эту минуту она казалась очень нежной и хрупкой. В ее поведении в эту минуту было что-то такое... Значит, было все-таки нечто особенное в ее крови, крови Эспинуэлей?

Может быть, в тот миг маленькая Мэри все же смутно кое-что поняла. Женщины и их мужчины. Для нее в то время существовал лишь один представитель мужского пола, мальчик Тед. После сна вспоминала, как он выглядел в ту минуту, вспоминала необычно серьезное, старческое выражение его детского лица. Это лицо, думала она позднее, выражало презрение и к отцу и к брату, будто он мысленно говорил - на самом деле он не мог так говорить, он был слишком молод: "Ну что ж, посмотрим. Это интересно. Глупые, глупые люди мой отец и мой брат. Мне-то самому осталось недолго жить. Посмотрим, что я могу сделать, пока я все-таки жив".

Брат Дот подошел ближе к отцу.

- Если ты их спилишь, отец... - снова начал он.

- Что тогда?

- Я уйду с фермы и больше сюда не вернусь.

- Хорошо. Иди!

Отец стал давать указания работникам, начавшим подпиливать дубы; каждый взял на себя одно дерево. Парень с заячьей губой продолжал смеяться, и смех его напоминал крик осла.

- Перестань! - резко сказал отец, и звук круто оборвался.

Дон пошел прочь, направляясь, видимо без всякой цели, к сараям. Он подошел к одному из них и остановился. Мать, побелев, убежала в комнаты.

Сын повернул к дому, пройдя мимо младших детей и не взглянув на них, но в дом не вошел. Отец не смотрел на него. Дон нерешительно пошел по дорожке, которая вела к забору, открыл калитку и вышел на шоссе. Шоссе на протяжении нескольких миль тянулось по долине, а затем, сделав поворот, вело через горы к главному городу округа.

Вышло так, что только Мэри видела Дона, когда он вернулся на ферму. Прошло три или четыре дня, полных напряжения. Быть может, мать и сын втайне поддерживали все это время связь. В доме был телефон. Отец с утра до вечера не возвращался с полей, а когда бывал дома, хранил молчание.