У нее было много денег в ту пору, и для чего ей это понадобилось, понятия не имею. Допускаю, что ее прельщало полицейское поприще. Не знаю, в каком отделе она собиралась служить, но воображение неизменно рисует мне ее в темно-синей форме, со связкой ключей у пояса и дубинкой в правой руке. Моя бабка отговорила ее от этой затеи, и все же в облике матери, когда она, прихлебывая чай, сидела у нашего камина, сквозило нечто полицейское. В тот вечер она старалась держаться как на светском рауте - в меру своего понимания. В связи с чем стоит вспомнить ее любимую присказку: "Вероятно, к нам в семью все-таки просочилась капля плебейской крови. Иначе откуда бы в тебе это пристрастие к ветхой и рваной одежде? Иметь такой выбор - и вечно отдавать предпочтение обноскам!"

Я приготовил коктейль и сказал, как рад был повидаться с племянницей.

- У мисс Пикок перемены, - печально сказала моя мать.

- Да? Я не знал. Какие?

- Ограничений больше нет.

- Не понимаю.

- Туда стали принимать евреев. - Она выстрелила в меня последним словом.

- Поговорим на другую тему, ладно? - сказал я.

- Почему? Ты первый начал.

- Моя жена - еврейка, мама.

Жена в это время была на кухне.

- Не может быть, - сказала мать. - Ведь у нее отец - итальянец.

- Отец у нее, - сказал я, - польский еврей.

- Ну и что ж. Я, например, происхожу из старой массачусетской семьи - и не стыжусь этого, только не люблю, когда меня называют "янки".

- Это не одно и то же.

- Твой отец говорил, что еврей хорош только в гробу, хотя я лично считаю, что судья Брандис был милейший человек.

- Похоже, собирается дождь, - сказал я. Это у нас был испытанный способ переводить разговор на другую тему, когда требовалось выразить гнев или голод, любовь, страх перед смертью. Вошла жена, и моя матушка привычно подхватила нить беседы:

- В такой холод можно ждать и снега. Ты, когда был маленький, имел привычку молиться, чтоб выпал снег или замерзла вода в пруду.