Я пошел в восточном направлении. Из северо-западного района города двигались целые толпы народа - мужчины, женщины, дети; все стремились на берег озера, только чтобы провести ночь под открытым небом. Жара и здесь была удушающая, и самый воздух, казалось, отяжелел от борьбы. На нескольких сотнях акров ровной земли, в местах, где раньше было болото, два миллиона людей билась за то, чтобы урвать себе хоть немного отдыха и сна. Но это им плохо удавалось.

За узкой полосой парка, которая тянется вдоль берега, огромным серовато-голубым пятном на фоне потемневшего неба высились пустующие дома чикагских богачей.

"Благодарение богу, - подумал я, - что есть хоть кто-нибудь, кто может вырваться отсюда и уехать в горы, или на берег моря, или в Европу!" В темноте я споткнулся о ноги какой-то женщины, которая лежала на траве, пытаясь заснуть. Она поднялась и села, ребенок, лежавший с ней рядом, разревелся. Я пробормотал какие-то извинения, шагнул в сторону и вдруг нечаянно задел ногою бутылку с молоком. Она опрокинулась, и все молоко вылилось на траву.

- Простите, пожалуйста! - взмолился я.

- Ничего, - ответила женщина, - оно все равно прокисло.

Это был высокий, сутуловатый, раньше времени поседевший мужчина. Он служил составителем объявлений в чикагской рекламной конторе, для которой и мне самому приходилось иногда работать. Его-то я и повстречал в ту августовскую ночь - он шел большими, уверенными шагами вдоль берега, мимо всего этого усталого и раздраженного люда.

Сначала он меня не заметил, и меня поразило, что в такую минуту, когда все вокруг него просто погибали от духоты, он был полон бодрости; потом где-то на перекрестке уличный фонарь осветил мое лицо; тогда он кинулся ко мне.