В сарай вошла старуха, служанка мистера Мелбери, постоянно сновавшая по двору между домом и сараем. Сейчас она пришла за растопкой. Когда она прислуживала в гостиной или спальне, лицо ее изображало униженность и угодливость, когда же она появлялась в сарае или вообще на людях, на нем было выражение суровости и надменности.

- А, бабушка Оливер! - приветствовал ее Джон Апджон. - Сердце радуется при виде такой шустрой, юркой старушки. Еще бы, после пятидесяти каждый год можно считать за два! Однако сегодня ты растопила печь поздновато - дым у тебя пошел в четверть восьмого по моему будильнику. Так-то, бабушка Оливер!

- Ты такой недомерок, Джон, что люди просто не замечают твоего ехидства. При твоем росточке ни одна женщина не обратит на тебя внимания, хоть плюй на нее огнем и серой. Бери, - сказала она, протягивая одному из работников прут, на который был надет длинный кусок кровяной колбасы, - это тебе на завтрак; если хочешь чаю, зайди в дом.

- Что-то мистер Мелбери сегодня запаздывает, - сказал молодой Тимоти Тенге.

- Да. Сегодня и рассвело поздно, - ответила миссис Оливер. - Даже сейчас так темно, что невозможно отличить босяка от джентльмена или Джона от метлы. Кажется, к тому же хозяин сегодня плохо спал. Он все тревожится за дочку; я-то знаю, что почем, я сама целое ведро слез выплакала.

Когда старуха ушла, Кридл сказал:

- Он с ума сойдет, если дочка скоро ему не напишет. Да, ученье надежней, чем дома да земля. Только держать девку в школе, когда она уже вымахала выше мамаши, это просто судьбу искушать.

- Кажется, и дня не прошло, как она тут с куклами возилась, - сказал молодой Тимоти Тенге.

- Я еще помню ее мать, - сказал столяр. - Она всегда была такая тоненькая, хрупкая; пальчики нежные, холодные - дотронется, как ветерок. А когда ей привили оспу, так ей хоть бы что. Это было как раз тогда, когда я выходил из подмастерьев... И долго же я в них ходил. Я работал у мастера шесть лет и триста четырнадцать дней.