В соснах и кедрах, отяжелевших от смолы, заставлявшей их верхушки вспыхивать, как пороховой погреб, огонь бушевал с оглушительным ревом. От него нельзя было найти спасения в бегстве ни человеку, ни зверю. И из этого пылающего ада доносился только один великий умоляющий вопль:

— Воды, воды, воды!

Там, где была вода, могла бы быть надежда на жизнь. В великий час всеобщей гибели были забыты все распри крови и породы, все родовые междоусобные войны. Каждая лесная лужица превратилась в якорь спасения.

Вот к такому-то лесному озеру и привели медведя его природный инстинкт и чутье, обострившиеся еще больше благодаря неистовству и реву гнавшегося за ним огня. Огонь уже подбирался к этому озеру с западной стороны, и вся его поверхность была уже занята живыми существами.

Это было небольшое водное пространство, совершенно круглой формы, всего только в двести ярдов в диаметре. Почти все оно было занято оленями и лосями, из которых только немногие плавали, все же остальные стояли ногами прямо на дне, высунув головы из-под воды.

Другие существа — с более короткими лапами, бесцельно плавали по воде то туда, то сюда, болтая лапами только для того, чтобы не утонуть.

Еще более мелкие животные бегали, ползали, пресмыкались по берегу: тут были маленькие красноглазые горностаи, куницы и выдры, зайцы, кроты и целые полчища мышей. Окруженный всеми этими существами, которыми он с удовольствием полакомился бы при других условиях, медведь медленно побрел в воду. Затем он остановился.

Теперь огонь был уже близко, несясь, как скаковая лошадь. Кольцо вокруг озера вдруг сомкнулось, и вслед за этим из ужасающего хаоса мрака, дыма и огня послышались дикие, раздирающие душу крики, жалобное мычание молодого лося, потерявшего свою мать, полный агонии вой волка, испуганная брехня лисицы — и над всем этим визгливые до отвращения крики филинов, лишившихся своего убежища в море огня. Сквозь сгущавшийся с каждой минутой дым и нараставшую жару медведь пустился вплавь.