– Вы где-нибудь работаете? – неожиданно спросил Сергей, оборачиваясь к нему.

Бунчужный удивленно посмотрел.

– Работаю. А что?

– Да ничего. Просто так. Интересуюсь. На каких фронтах воевали?

– На разных. На Юго-Западном, Донском, Сталинградском…

Вошла Шура с кастрюлей в руках.

– Может, вы все-таки…

– Нет, нет… Я пошел. – Сергей посмотрел на часы. – Уже седьмой час.

– Так скоро? Мы даже… – Она стояла с кастрюлей в руках и смущенно-вопросительно смотрела на Сергея. – Вы торопитесь, я понимаю.

– Да, я тороплюсь. Всякие дела еще… Всего хорошего!

– До свидания, – скороговоркой сказал Бунчужный и протянул руку. – Вы там от меня… – Он прижал руку к груди и слегка поклонился.

Шура поставила кастрюлю на стол.

– Одну минуточку! У нас темно. Разрешите, я вперед пройду.

Открывая наружную дверь, она спросила:

– Вы не сказали, где он там лежит.

– Первое хирургическое. Третья палата. Это второй корпус слева. Большой двухэтажный корпус.

– Спасибо. Большое спасибо. Я обязательно… Осторожнее, там выбиты ступеньки, не споткнитесь.

– Ничего, ничего. Я вижу. До свидания.

– До свидания.

Сергей стал спускаться. Шура постояла у раскрытой двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам Сергея. Лестница была темная, и он на своем протезе спускался очень медленно. Потом хлопнула входная дверь. По коридору прошла соседка. Шура дождалась, пока она не скрылась в своей комнате, прошла на кухню и там заплакала.

– 6 -

Дни по-прежнему стояли теплые, совсем летние, и Николай целыми днями, скинув рубашку, загорал на своей лужайке.

Он привык к чтению. До войны он мало читал, а если и читал, то урывками, когда нечего было делать, да и то те книги, которые откуда-то приносила Шура. Это были все старые, растрепанные, пахнувшие почему-то мышами и пылью книги про любовь, которые Николай тут же забывал – он не любил читать про любовь.