– Вы из какой квартиры? – спросила она и поставила ведро на землю.

– Из семнадцатой, – ответил Николай.

– Митясов ваша фамилия?

– Митясов…

Женщина серьезно, без улыбки смотрела на него.

– Ой-ой-ой, как вы изменились! Такой молоденький были, а теперь… – Она, как и все, посмотрела на его повязку. – Ранены? Да?

– Как видите.

Женщина покачала головой.

– Ужасно как изменились… Просто ужасно, – она сочувственно покачала головой. – Вот вы меня не узнаете, – Николай действительно никак не мог ее припомнить, – а я сразу узнала. У вас, я помню, еще собака была.

– Была. Рыжик. Щенок. Ему и года еще не было.

– И ваш сынишка прогуливал ее еще в этом дворе.

– Нет, у нас детей не было. Это не наш сынишка.

– Разве не было? А мне казалось, что был.

– Нет, не было. Это соседский, Смирновых…

Они помолчали. Николай ждал, что женщина еще что-нибудь скажет, но она молчала и только сочувственно, очевидно уже машинально, качала головой.

Подошел мальчик лет восьми и, раскрыв рот, стал смотреть на Николая.

– А про Шуру вы ничего не знаете? – спросил Николай, не глядя.

Женщина зачем-то развязала и опять завязала платок на голове.

– Они, кажется, при немцах оставались? – спросила она.

– Оставались. У нее мать больная была.

Женщина почему-то вдруг оживилась.

– Да-да. Старуха умерла. У нее, кажется, рак был.

– А Шура?

– Шура? – Женщина задумалась и опять поправила на голове платок. – Шура сейчас здесь не живет. Она на Жилянской, кажется, живет.

– Не… В тридцать восьмом номере вовсе, – сказал мальчик и опять раскрыл рот.

Николай пристально посмотрел на него.

– А ты откуда знаешь, о ком мы говорим?

– Знаю, о тете Шуре, что в семнадцатой квартире жила.

– А теперь, значит, в тридцать восьмом? Ты точно знаешь?

– Точно. С улицы, на третьем этаже. Я ей раз помогал дрова нести. У нее тогда рассыпались, а я помог собрать. И нести помог.