Все стали искать глазами Олю Воронец, но в темноте это было не так уж легко, и, чтобы ребята перестали вертеть головами, Оля поднялась и вышла к костру.

- Вот и хорошо, - продолжал Феликс. - Давайте так и условимся: кому дают поручение, тот выходит вперед. Так вот, Оля... Мы не собираемся с тобой насовсем прощаться и хотим все знать о тебе. Я предлагаю поручить Оле Воронец переписываться с кем-нибудь... Чтобы он потом пересказывал Олины письма всей дружине.

- Почему "он"? А может быть, это будет "она"? - ревниво подскочила на своем месте лучшая Олина подруга Аня Черемисина, прозванная за свои рыжие волосы и за свою непоседливость Белкой.

- Нет, я хочу, чтобы это как раз был "он", а не "она", - с неожиданной настойчивостью повторил Феликс: обычно старший вожатый не навязывал ребятам своих предложений. - Именно "он"! Коля Незлобин...

Сухие поленья и сучья в костре стали вдруг надламываться гораздо громче: весь лагерь изумленно затих.

- Да он же молчаливый, как сыч! - крикнул кто-то.

- А вот, может, в письмах и разговорится, - возразил Феликс.

- Он только с птицами разговаривать умеет...

Колька сидел далеко от костра. Сидел и молчал, потому что не верил ушам своим. И, словно для того, чтобы он им поверил, в одно его ухо вдруг пополз противный, захлебывающийся слюной шепот:

- Эх ты, тютя!.. Над тобой издеваются, а ты молчишь. Она же тебя перед всеми по гроб жизни опозорила, а ты ей теперь будешь писулечки посылать: "Люблю! Целую! Жду ответа, как соловей лета!.."

Нет, не один Колька в лагере был зол на Олю Воронец - ее, оказывается, еще не любил и этот вот наглый паренек Рудик Горлов, хотя вслух об этом говорить боялся. Зато сейчас он прямо втиснулся в Колькино ухо, как всегда, ужасно при этом плевался, так что Кольке стало не по себе и он отодвинулся в сторону.